Социокультурный срез самого травматического десятилетия прошлого века

Историческим процессам присуща цикличность. Казалось бы, только удалось справиться с очередной эпохой перемен, как совсем скоро основные ее приметы воскресают не только в обыденной жизни, но и в культуре. Воистину, пути ностальгии неисповедимы. В виде ли фарса или фантасмагории, или же в тотальной своей подлинности, тот или иной период возвращается, будто напоминая, что время – это вода, которая требует постоянной фильтрации.

Журнал Rolling Stone назвал 2018-й «годом девяностых», и это на фоне неутихающей повсеместной тоски и по восьмидесятым тоже. Различные кризисные явления нынешнего времени, от #metoo до постоянной экономической турбулентности, вынуждают к эскапизму, особенно тогда, когда привычные системы подвергаются деконструкции. Обществу нужна разрядка, и если её невозможно найти в настоящем, всегда спешит на помощь прошлое, прокрученное через мясорубку ложного восприятия.

Но что сформировало и обусловило ту самую эстетику и культуру девяностых? Об этом стоит поговорить как можно подробнее. В каком-то смысле, этот период определил внутреннюю суть практически всего, что происходит сегодня.

Contemporary art девяностых

Эстетика девяностых: какими мы были

Для постсоветских стран девяностые – это по-настоящему травматическое десятилетие, наполненное обилием исторических событий разной степени разрушительности, в итоге изменивших экономический и политический ландшафт Украины, России и стран кавказского региона.

Распад СССР; обретение государствами независимости; резкий переход с рельсов плановой экономики на трассы «дикого капитализма»; внутренние военные конфликты; инфляция и гиперинфляция; бандитизм и порой избыточная свобода слова – все это не могло не отразиться на искусстве постсоветских стран, которое, получив частичную или полную свободу, начало покидать свою насиженную андеграундную территорию. Оно остро реагировало на хтонический ужас реальности, открывая себя всему остальному миру.

Наиболее одиозными фигурами современного искусства постсоветского разлива стали Олег Кулик, Арсен Савадов, Олег Мавроматти, Анатолий Осмоловский, Авдей Тер-Оганьян, работавшие с новыми медиумами современного искусства и провоцировавшими внутриобщественный диалог. Их перформативные акции вторгались в и без того агрессивную, испещренную шрамами астении и ангедонии среду, подрывая её изнутри своей эстетикой некоммуникабельности и тотального, всеобьемлющего протеста.


Знаменитые перформансы Олега Кулика

Play
Play
Play
previous arrowprevious arrow
next arrownext arrow
Slider

Арсен Савадов, «Донбасс Шоколад», 1998 год

«Коллективное Красное», 1998 год,


Европа девяностых, в свою очередь, напротив, переживала период объединения в единое целое. ЕС постепенно обретал черты не мифологического, но конкретного союза сильнейших стран Западной Европы. И все же главным политическим фоном объединенной Европы стала гражданская война на Балканах, последовавшая за распадом Югославии – не менее хрупкого государственного организма, чем СССР.

Европейское современное искусство девяностых в лице Марины Абрамович, Маурицио Кателлана, Мины Хартум, Трейси Эмин, Дэмиена Херста, Дженни Савиль, Деяна, Джеймса Сифейхера, Марты де Менезис и др., рефлексировало не только на темы балканской резни, но и поиска собственной идентичности внутри европейского сообщества, порой весьма странными и не такими уж очевидными образами. Не осталась в стороне и тема глобализации, поглощения новыми медиа существующего пространства мыслей, идей и концептов.

В США, в свою очередь, современное искусство девяностых существовало в пространстве всеобщего консьюмеризма и часто артикулировало проблематику угнетенных меньшинств. Американский contemporary art тех лет нередко отождествлял себя с активизмом, слишком прямолинейно манифестируя защиту природы (видеоинсталляция «Бриллиантовое море» Дага Эйткина, к примеру) или ужас постмодернизма в цикле видеоарта «Кремастер» от Мэттью Барни.


Отрывок из «Кремастера» 

Play
Slider

Кинематограф девяностых

В постсоветских странах кинематограф в девяностые де-факто и де-юре умер. Большая советская киноиндустрия со своими студиями в Москве, Киеве, Одессе, Минске, Баку и др., к новым условиям экономики была уже абсолютно не приспособлена, и кинематограф девяностых уверенно скатился в эстетику безвкусного, безумного и часто бездарного трэша, эксплуатирующего секс и насилие.

Впрочем, кинематограф тех лет, даже нарядившись в дурновкусный кэмп, был по-настоящему жанровым, и неприхотливый зритель в целом с энтузиазмом принимал отечественные образцы триллеров, боевиков и эротики (среди которой особо выделялся, к примеру, сериал «Остров любви» 1995 года). Фильмов производилось крайне мало, а в условиях кучмизма в Украине без особых препятствий демонстрировалось и российское кино того периода: от Балабанова и Сокурова до Михалкова и Эйрамджана.

Лидером авторского кино в независимой Украине стала ныне покойная Кира Муратова, именно в девяностые снявшая ленты, охарактеризовавшие весь постперестроечный  период: «Астенический синдром» и «Три истории». При этом практически за бортом зрительского внимания оставались фильмы Алены Демьяненко, Николая Рушеева etc.

Девяностые – это безусловный расцвет так называемого корпоративного кино, часто становившегося средством для отмывания денег со стороны сомнительных бизнес-структур или же настоящих бандитов. Корпоративное кино – такой же символ девяностых, как и видеосалоны, продолжавшие существовать вплоть до середины десятилетия, и предлагавшие зрителям чрезвычайно эклектичный выбор иностранного кино, тем более кинопрокат в нашей стране в девяностые был убит. На постсоветском телевидении львиную долю рейтингов собирали латиноамериканские мыльные оперы, ставшие таким себе средней руки противоядием от гнетущей реальности.

Американский кинематограф девяностых годов – это кинематограф независимых студий, эпоха подъема Miramax и New Line, в конце концов, это пресловутая тарантиномания, определившая лицо десятилетия. Смело, ярко, иронично – кино ради кино. Что Квентин Тарантино, что Кевин Смит, что Роберт Родригес, Гас ван Сент и Ларри Кларк были самыми настоящими киногиками, утрамбовывающими в свои киновысказывания обилие гипертекстов. Независимое кино Америки девяностых было уже не столь реакционным, как в семидесятые, став более рефлексирующим и личным.

Эстетика девяностых: какими мы были

Примечательно и то, как в девяностых в США трансформировались общественные фобии. Громадный успех триллера Эдриана Лайна «Роковое влечение» в 1987 году был не в последнюю очередь обусловлен страхом перед эпидемией СПИДа, а преследующая Дэна Галлахера Алекс Форрест аллегорически отражала страхи обычных американцев за свой личный комфорт в условиях меняющегося – в том числе, геополитически – мира.

В сытых девяностых жанр мелодраматического триллера стал одним из ключевых в массовом кинематографе: расслабленный социум боялся теперь потерять самого себя,  а образ женщины-убийцы – которая, впрочем, становится такой отнюдь не по своей воле – становится естественным. Самые знаменитые фильмы этого жанра — «Основной инстинкт» Пола Верхувена, «Рука, качающая колыбель» Кертиса Хэнсона, «Одинокая белая женщина» Барбета Шредера. Да и другие блокбастеры тех лет – будь это «Титаник» Кэмерона или «Смерч» Яна де Бонта – были напрочь лишены какой-либо внятной, пускай и начерченной штрихами, проблематики, опираясь на все те же консервативные авторские концепты.  

Европейский кинематограф девяностых прошёл под знаком влияния датской «Догмы 95». Ларс фон Триер в девяностые снимает самые свои культовые картины: от «Европы» (1991) до «Рассекая волны» (1996) и «Идиотов» (1998). «Догма 95» — важнейший киноманифест эпохи, подхваченный в США Хармони Корином, который в 1997 году снимает, так сказать, свой «ответ Чемберлену» — бессюжетную маргинальную драму «Гуммо», ставшую в итоге одним из культовых картин десятилетия.

Европейские девяностые в кинематографе – это Люк Бессон, братья Дарденн с «Розеттой», «трилогия цвета» Кесьлевского и вычурные, на грани хорошего вкуса опусы Педро Альмодовара. Грубая киноматерия русского некрореализма Евгения Юфита и Артура Аристакисяна, пульсирующие Балканы в фильмах Эмира Кустурицы и Тони Гатлифа, зачатки «французского экстрима» вкупе с живописной избыточностью Питера Гринуэя… Кинематограф Европы последнего десятилетия ХХ века не был оплотом революции, но эволюцию новых смыслов он фиксировал плотно и полно.


Правила «Догмы 95» 

Play
Slider

Fashion & Music

Гранж… Даже те, кто не зацепил девяностые, родившись в начале нового тысячелетия (термин конца девяностых – Миллениум), в курсе, кто такой Курт Кобейн и каково влияние его музыки на «поколение MTV». Гранж – направление, которое себя противопоставляло, вполне в традиционном русле всех рок-музыкантов, консьюмеристскому и сытому обществу, только с ещё большим надрывом и внутренним изломом.

Стиль, родившийся в Сиэтле, был, в сущности, голосом масс, которые ввиду экономических причин находились на грани выживания, на грани собственного самоопределения. Травма, неприкрыто звучащая в песнях Nirvana, Soundgarden, Pearl Jam, Alice in Chains, была в первую очередь травмой незащищенности, отверженности, травмой бытия white trash, которую невозможно вылечить без опасной для здоровья ломки. И как любая субкультура, вырвавшаяся из подполья, гранж стал одним из фешн-трендов девяностых, просуществовав даже дольше, чем сама мода на соответствующую музыку.


Более подробный видеогид по гранжу

Play
Slider

Впрочем, музыкальный ландшафт девяностых – это не только гранж. Ключевые рэп-альбомы вышли как раз в девяностые, и едва ли кого-либо может усомниться в «трушности» Dr. Dre, Tupac, Notorious B. I. G. или Snoop Dogg. В то самое время как в постсоветских странах шоу-бизнес только формировался, имея крайне нечеткие представления, собственно, о шоу как залоге успеха любого артиста, мировая музыкальная индустрия – американские лейблы, шведские и американские продюсеры – с завидной энергичностью выплевывала откровенно коммерческие, но все же не лишенные харизмы проекты: от N’Sync и Backstreet Boys до Бритни Спирс и Кристины Агилеры.

Девяностые – пик славы Мэрайи Кэри и Уитни Хьюстон; интеллектуальная музыка Бьорк, вырвавшаяся за рамки узкой группы слушателей, и начало новой, по-настоящему скандальной, вехи в карьере Майкла Джексона.

Эстетика девяностых: какими мы были

Бритпоп стал главным продуктом новой британской музыки, породив весьма уступающие по качеству эпигоны на бывшем СССР («Мумий Троль», само собой), а Новая немецкая тяжесть и индастриал по-своему рефлексировали по поводу воссоединения Германии, иногда не без очевидных провокаций, как, например, у пресловутых Rammstein.

Ну и не забываем про первые технорейвы в странах бывшего СССР. Электронная музыка, казалось, воплощала весь тот «гедонизм во время чумы» на постсоветской территории. B независимой Украине Biz-TV, создаваемый по принципу «дёшево и сердито» дал мощный толчок развитию музыкальной журналистики и клипмейкерства.

«Героиновый шик» моды девяностых – следствие этой эпохи экономической удовлетворенности, когда поиск себя в благополучном обществе оборачивается самоедством, и потому резкая общественная реакция на шик «от обратного» была более чем объяснима. Удивительным образом «героиновый шик» по внутреннему своему контексту совпадает с гранжем, который, впрочем, не стремился быть чрезмерно коммерческим, хотя и стал им. «Героиновый шик» болезненность и отчужденность превращает в сугубо коммерческую вампуку (трафаретный, банальный прием, термин изначально пришел из оперы, прим. ред.), де-факто внутреннее самоощущение подавляя внешними аффектациями.

Весь цинизм этого тренда – в нормализации социальной отчужденности, в том, что он лишь способствовал становлению анорексии как нормы в модном бизнесе, не говоря уже об опасном толерировании темы употребления наркотических веществ, и героина в особенности. Чак Паланик и Ирвин Уэлш в своих киношных инкарнациях от Бойла и Финчера превратили «героиновый шик» в сущий пустяк. Пускай весь мир подождет, покуда саморазрушение на марше. В этом плане популяризация в массовой культуре героиновой эстетики выглядит рифмой с «кислотными дождями» хиппи 60-70-х гг. Времена не меняются – но они повторяются.


Репортаж о «героиновом шике»

Play
Slider

При всей своей антигламурности «героиновый шик» был таким же пиком гламура, как и все другие составляющие моды девяностых, будь это casual, яркие лосины, спортивная одежда как повседневная, джинсы и белье от Calvin Klein и духи от Opium, шик на грани фола от Версаче и Гуччи, мини-юбки и искусственная кожа, стиль как часть обыденного бытия и стиль как фундамент этого бытия, особенно если ты житель Москвы или Нью-Йорка. Впрочем, отсутствие денег и жизнь в удалении от мегаполисов тоже было тем ещё личностным мотиватором, учитывая огромное влияние субкультур на модные тренды.

Всё, что Вы боялись спросить про моду девяностых, с легкостью прячется за слоганом: «Будь самим собой!». Поколение Pepsi и MTV самовыражалось без очевидного бунта, кроме стран бывшего СССР, где период первоначального накопления капиталов привел к радикальной пропасти между самыми богатыми и бедными. Эстетика девяностых у нас – это высооктановый китч, когда принято было выставлять напоказ своё богатство, открывать для себя новые страны и проматывать деньги в казино Лас-Вегаса и Монако. Исчерпывающая характеристика лихого на виражах десятилетия – дыхание настоящей свободы и удушающая неопределенность, страх перед будущим.

B прошлом году американская массовая культура пережила настоящий ренессанс эстетики девяностых в массовом же сознании. Одними из ключевых произведений года в США стали ленты «Середина 90-х» Джоны Хилла и мини-сериал «Убийство Джанни Версаче» Райана Мерфи, вторая часть его телецикла «Американская история преступлений». Вышедший в этом году феминистский кинокомикс «Капитан Марвел» лишь окончательно утвердил тренд на позапрошлое десятилетие в американском масс-культе.

Фрешвумен Билли Айлиш, рвущая с прошлого года мировые музыкальные чарты, в своей музыке отчетливо опирается на эстетику, казалось бы, благополучно канувшего в прошлое десятилетия. В постсоветских странах тренд на девяностые запустили, в первую очередь, такие своеобразные «единицы» массовой музыкальной культуры, как Монеточка, Kedr Livansky, Пошлая Молли, Грибы, Луна etc. Так что поговорка «все новое – хорошо забытое старое» в очередной раз показывает себя в действии, с той оговоркой, что в этот раз «старое» забыться как следует еще не успело.  

Текст: Артур Сумароков